Осколки (рассказ) окончание

Осколки рассказ (окончание)

Посвящается Янке Купале

                                                                    Глава девятая
                                                                  Память об отце 

        Как только Дурь закончил рассказ о своей жизни, которую и при большом желании никак нельзя было бы назвать жизнью, все мы одновременно посмотрели на нашего старшего по камере. Погоняло у нашего старшего было Кормчий. 

Нет, на флоте он никогда не служил, и капитаном торгового судна он тоже никогда не был. А погоняло свое он получил за то, что имел несколько кабаков. Один из них назывался «Белый корчмой».
- Ну чего уставились? - спросил он у нас, - Не было и у меня детстве тоже дружной семьи. Все, что может у человека начаться, начинается в семье, и то, что в его жизни не началось, тоже.
- Ни хрена не понял, - задумчиво произнес Дурь.
- Наш дед успел высказаться, что отца своего, который его бросил, он ни в чем не винит. Так вот и я тоже не виню ни в чем своего родного отца. Я тоже не стразу понял, почему мой отец ушел от моей матери. А, когда понял, то простил и его, и её. Мой дед по отцу был родом из Беларуси. Там у него было свое господарство.
- Государство? - удивленно переспросил Дурь.
- Не государство, а господарство, - пояснил старшина. - Личное хозяйство человека по-белорусски называют в Беларуси господаркой. Подарком от Бога, иначе. Кроме прочего, имел корчму.
- Что твой дед имел? – вновь не понял слов старшего Дурь.
- Трактир он собственный имел, - сказал наш старший.
- Теперь понял, - отозвался Дурь. – Кабак он имел, короче.
- Хозяином мой дед был вельми рачительным…
- Каким он был хозяином? - перебил старшего Дурь.
- Заткнись! - осадил его старший. - Мой дед не был таким, как ты. Он наркотой в своей корчме не приторговывал, а подкармливал разных бродяг вроде нас с вами. Когда власть в Беларуси переменилась, моего деда арестовали. Все отобрали, а его самого с семьей выслали за Урал. Моему отцу удалось убежать,
- Так за побег из ссылки – тюрьма, - сказал Дурь.
- Правильно, - согласился с ним наш старший. – За побег из ссылки мой отец и был отправлен в детскую воспитательную колонию.
- На малолетку, - вставил я.
- На малолетку, - согласился со мной старший. - В колонии мой отец выучился на сапожника. Профессия эта в молодой советской республике была уважаема. Отец вождя тоже был сапожником. После освобождения из колонии мой отец устроился работать сапожником в одну из мастерских. При ремонте обуви некоторые сапожники, вместо добротной кожи или резины, вырезали подметки из прессованного картона. Так легче выходило и дешевле. Но человек мог проходить в такой обуви только до первого дождя. Моему отцу такая замена кожи на картон не нравилась. Он стал по этому поводу высказываться. Тогда мастера его избили. После больницы, куда он попал, мой отец не вернулся в сапожную мастерскую, а связался с одной уличной бандой. Милиция в те годы работала хорошо. И мой отец опять оказался на зоне.
- Понятное дело - замели, - сказал Дурь.
- После второй ходки, мой отец познакомился на улице с моей матерью, - продолжил свой рассказ наш старший по камере.
- А матери твоей сколько в ту пору было? - спросил старшего дед Пенза.
- Им обоим было по двадцать лет. Теперь расскажу о своей матери, - продолжал наш старший. - Мой дед по матери до революции тоже имел свою господарку. Жил он с моей бабушкой и тремя дочерями в одной из деревень под Москвой. Имел собственный дом, конюшню, двух коров, держал овец, а мелкой птицы без счета. Спал мой дед по матери, пока его не раскулачили, вприглядку. Некогда было долго спать. При такой господарке только успевай поворачиваться. Мог бы мой дед на зоне за всю свою жизнь отоспаться, но ссылки моему деду удалось избежать. В свои лучшие годы мой дед отдавал одежду своих дочерей, из которой те вырастали, дочерям одного местного пьяницы. Дети у этого пьяницы зимой и летом бегали босиком. Пьяница этот после революции заделался у сельской бедноты паханом. Он и приказал моему деду в срочном порядке выметаться из родных мест. Дав моему деду на сборы всего одну неделю. Распродав всё за бесценок, мой дед по матери за большую взятку смог получить со своей женой и тремя дочерями одиннадцатиметровую комнату в ленинградской коммуналке. В этой комнате до него жил какой-то поэт, высланный в одну из сибирских деревень. Так люди в ту пору и жили. Одних переселяли из города в деревню, где они дров самим себе наколоть не могли, а деревенских людей с их природной тягой к широте и просторам, в тесные каменные клетки. Оказаться впятером в одиннадцатиметровой комнате, после жизни в собственном доме, стало для моего деда равносильно медленной смерти. Образование мой дед по тем временам имел основательное. Закончил в одном из подмосковных сел гимназию. Ему бы пойти бы работать на завод, там бы он вскоре оказался, как минимум, руководителем целого цеха, но пролетарский класс не воспринимал моего деда на дух. Начал мой дед успокаивать свою душу горькой. Троих дочерей своих мой дед любил, но ответьте мне: если бы его дочь, а моя мать, вышла бы замуж за моего бездомного отца, то куда бы она смогла его привести жить? Шестым жильцом в одиннадцатиметровую комнату? Что бы у них была там за жизнь? В итоге мой дед, оставив комнату жене и трем своим дочерям, подался назад в родные края. В его доме заседало колхозное правление и работала библиотека. Возле своего дома мой дед по матери и наложил на себя руки. Повесился на толстой ветле, какую много лет назад посадил своими руками его отец, а мой прадед.
- Видать, бесы твоего деда по матери по пьянке замутили, - высказал свое мнение Кол.
- Не спорю, - ответил ему наш старший по камере. - Но весь вопрос в том, кто помог злым бесам моего деда замутить?
- Люди, - ответил старшему по камере дед Пенза.
- Именно, - согласился с ним наш старший.
- А твоя мать с твоим отцом так и расстались? – спросил у нашего старшего дед Пенза.
- Расстались, но не сразу, ответил ему наш старший. - Сперва они долго ругались. Нельзя людям с их изломанными судьбами мирно жить друг с другом? Им ведь очень хочется виноватого найти. А виноватым часто оказывается тот, кто ближе. Но и не встретиться моя мать с моим отцом тоже никак не могли. Горькая обида свела их вместе. Я, когда это понял, то перестал винить и её, и его. Много судеб было в те годы исковеркано, но за один закон я той безбожной власти все же благодарен. Не было бы меня на свете, если бы советская власть не запретила после войны женщинам делать аборты. Потом она это разрешила, но было поздно, я успел родиться.
- А отца своего ты хоть раз видел? - спросил я у нашего старшего.
- Один только раз, - ответил мне он. - Когда моя мать его прогнала, мой отец опять попал в тюрьму. За уличную драку, а, когда он в третий раз освободился, мне уже шел четвертый год. Мой отец решил зайти к нам. Моя бабка запретила моей матери открывать ему дверь, но моя мать свою мать не послушала. Видимо, моей матери хотелось его увидеть. Но мне моя мать приказала спрятаться под диваном и сидеть там тихо. Моему отцу она соврала, что я уехал с детскими яслями на дачу. Из-под дивана мне оказались видны только грязные ступни отцовских босых ног, обутых в резиновые калоши, а сами калоши были подвязаны к его грязным ступням обрывками бечевки. Вот и вся моя память о моём отце.
- А тебя за что посадили? - осмелев, поинтересовался я у старшего по камере.
- За связь с миром, - ответил он мне.
- Так за это не сажают, - сказал ему я.
- За связь с преступным миром, - уточнил лично для меня он. - Как можно быть не связанным с этим миром, если он сегодня у нас насквозь преступный? Конкуренты мои подсуетились, чтобы активы мои к рукам прибрать. Но мой этап на зону еще под большим вопросом.
- А что же мать? - спросил у старшего дед Пенза.
- Моя мать умерла три года назад, а про своего отца я так ничего и не знаю. Но в память о нем я свой первый ресторан, который открыл, назвал “Белой корчмой”.
- Неужели людям нравилось так жить? - спросил сам у себя наш дед Пенза. – Кто их вынуждал тянуться за дурным, проходя мимо хорошего? Неужто, в самом деле, бесы?

                                         Глава десятая
                                            Осколки                  

    После ужина, все мы долго молчали. Дед Пенза лежал на боку, подсунув свою правую ладонь себе под щеку. Дурь, опершись спиной о стену камеры, сидел, обхватив руками свои колени. Кол беспокойно ворочался на своей нижней шконке с боку на бок. А я, свесив голову со своей «пальмы», молча наблюдал за ними всеми.
      - Никакие мы не сироты! - вскочив со своей постели, вдруг громко прокричал наш старший по камере. – И ты, дед Пенза, неправ! - обратился он к нашему деду.
       - Как я понимаю, так и называю, - ответил ему дед Пенза.
       - Неправильно ты, дед, понимаешь! - громким голосом продолжал наш старший. – Хватит валяться! – обратился наш старший ко всем нам. - Быстро поднялись и сели к столу! 
        Повинуясь его приказу, мы один за другим расселись по обе стороны нашего «общака».
        - Мы не сироты, дед! Мы, дед, осколки! - встав во главе стола, произнес наш старший. - Мы все тут осколки той большой любви, невольниками которой были многие великие поэты. Давным-давно таких людей сгоняли на край света, но они и оттуда могли согревать людей своей любовью. Мы же застали времена, когда таких людей начали увозить в леса и убивать. Как больную скотину или генетических уродов. Но генетическими уродами были не эти люди, а те, кто отдавал приказы убивать. Этим палачам неведомо было чувство человеческой любви. Они были невольниками собственного страха и собственной жестокости. Эти люди забыли, что все мы произошли от одного корня. Они начали делить людей на тех, кто хлопает им в ладоши и на тех, кто им не хлопает. И наша страна превратилась в одну большую лагерную зону. Обитателям этой огромной зоны важно было не соблюдать человеческие законы, а уметь вовремя угадать желания и чаяния пахана. На зонах не принято рассуждать о высокой любви. На зонах принято восторгаться жестокостью и коварством. Но без любви в своем сердце человек способен превратиться в существо, способное напугать даже черта. Заставить черта быть у себя на побегушках. Но черт не привык трудиться задаром. Для веселья черту нужна человеческая кровь. И все мы начали приносить к ногам черта кровоточащие сердца наших ближних. Семья перестала быть для нас надежным тылом, а превратилось в жестокое поле битвы, усеянное телами наших погибших детей. Как рожденных, так и убитых в материнском чреве. Любому из тиранов тревожно спиться, если он ощущает единство тех, чьи воли он мечтает подчинить. Дабы разрушить это людское единство, тиран берет в руки тяжелые цепи и начинает лупцевать этими цепями людей. И тогда их единство разлетается на мелкие осколки. Такими осколками стали наши с вами родители. Но осколки лишены возможности ощущать свою сопричастность целому. Отсутствие любви в сердце осколка нельзя заменить ничем. Вы хоть понимаете, о чем я вам говорю?
     - Понимаем! - хором ответили нашему старшему все мы. 
     Видимо, наш общий ответ прозвучал настолько громко, что он привлек внимание охраны. Дверь в нашу камеру с шумом распахнулась и на её пороге возник конвоир с резиновой дубинкой в правой руке. 
      - Кто вам разрешил орать в камере после отбоя? - закричал на нас конвоир. 
    - Мы не кричим, а беседуем, - ответил конвоиру наш старший по камере.     
    - Беседовать надо днем! - ответил ему конвоир. - Но ведь у вас всё всегда наоборот! Днем вы валяетесь, а после отбоя орёте! 
   - Повторяю, мы не орём, а беседуем, - сказал конвоиру наш старший.   
   - И я тоже тебе повторяю, - угрожающе произнес конвоир нашему старшему, - Если вы сейчас же не заткнетесь, то двое из вас встретят утренний рассвет в карцере! 
   - Кто встретит? - спросил у конвоира дед Пенза.
   - Это я решу, если вы не заткнетесь! – ответил нашему деду конвоир. 
   -  Не пугайся, дед, - сказал нашему деду наш старший. - Тебя они в карцер не посадят. - Так на чем я остановился? - спросил у всех нас наш старший.
   -  На осколках, - быстро подсказал ему Кол.  
   - Так вот, сидеть на острых осколках долго нельзя! – громко произнес наш старший.
   - Не хотите подчиняться, тогда пеняйте сами на себя! - также громко произнес конвоир. 
  - Если не перестанешь нам угрожать, то мы перестанем беседовать и начнем петь, - предупредил конвоира наш старший. - А знаешь, что бывает с такими как ты, когда вся тюрьма разом петь начинает? 
   - Сейчас вы у меня запоете! - захлопывая дверь нашей камеры, прокричал нам конвоир.
   - Давайте не будем ждать, пока он вернется, - сказал нам наш старший. – Раз он позволил нам пение, то давайте будем петь…